А. Подчуфаров © (mos_jkh) wrote,
А. Подчуфаров ©
mos_jkh

Categories:

Современные «эмигранты» и не думают рвать связи с Москвой



Одна женщина, хозяйка булочной в Авиньоне, продавая моей маме хлеб и нахваливая ресторан своего зятя (кстати, всего на троечку), попутно убеждала себя и нас, что не зря покинула свое Строгино:
«Ну откуда вам это знать… в Москве такого, конечно, нет… », так что с каждой ее фразой купленный багет буквально черствел в руке — есть его уже никому не хотелось.

Встречал я за границей и вечно ностальгирующих (и вечно издалека) — тех самых, о которых пел бард: «Она хоть бывшая, но подданная русская, она такая же москвичка, как была».

Конечно, эмигрировали и эмигрируют из самых разных регионов страны. Кто по линии IT (например, в Сан-Фран), кто по контракту (например, в Чикаго), кто женится или выходит замуж. Все еще немало репатриантов ищут свою Обетованную землю (находя ее не только в Израиле, но и, скажем, в Германии), а отдельный список, частично совпадающий со списком Forbes, составляют те, кто уехал подальше от российского правосудия (в тот же Лондон). Да, «валят» отовсюду, но из Москвы все-таки чаще. В том числе и потому, что столица для многих эмигрантов — промежуточная остановка.

Кое-что все же изменилось. Двадцать лет назад, когда я встречал за границей бывших москвичей или питерцев, это были, как правило, люди, уехавшие навсегда. В 1970–1980-е годы так и было. Солженицын, Ростропович и Вишневская, Тарковский, Бродский, Барышников, Нуреев действительно эмигрировали. Зачастую они и помыслить не могли, что у них может быть даже теоретический шанс еще раз побывать в Москве или Ленинграде. Отчасти это сохранялось и в 1990-е, и в начале 2000-х. Но в последнее десятилетие наметился новый тренд — уехать, но при этом остаться. Уехать, не сжигая мосты. Стать гражданином мира. Быть москвичом по образу мыслей, по культурному коду и лондонцем, парижанином, ньюйоркцем по месту работы и регистрации. Летать туда-сюда.

Я поговорил с несколькими экс-москвичами, которые, живя сегодня в разных «лучших мирах», остаются связанными с Москвой духовно, материально, творчески и финансово. Сейчас, когда пандемия коронавируса приостановила многие наши планы, разговоры о Москве онлайн вышли и откровенными, и ностальгическими. Все мои герои уехали при разных обстоятельствах, и Москва у каждого была разной. Но ни один не смог и не захотел с ней окончательно расстаться.


Галина Беркенгейм
Москва—Иерусалим
Писательница, а в прошлом режиссер телевидения, Галина Беркенгейм (литературный псевдоним Галочкина) появилась на свет в главном московском родильном доме — имени Грауэрмана на Новом Арбате, выросла на Пречистенке, которая тогда звалась Кропоткинской, подростком переехала на улицу Горького, а став матерью, перебралась на «Кунцевскую», в одну из новых девятиэтажек на улице Красных Зорь. Уйдя на пенсию и похоронив старших родственников, она потянулась за сыном, который еще в 1991 году переехал в Иерусалим, и теперь живет, возделывает свой небольшой сад, сочиняет сказки, пишет детективы и скучает по Москве в самом молодом районе древнего города Писгат-Зеэве (молодом даже демографически — 40% населения младше 21 года).

Она окончательно переехала в Израиль в 2006-м и с тех пор бывала в Москве наездами, но уже года три не ездит — то нездоровилось, то травма плеча вмешалась, а в этом году еще и карантин подоспел. «Я живу Москвой, а не Израилем, — говорит Галина, — и стараюсь сохранять качества настоящего москвича. Знаете, какие? Образованность, культуру, взаимовыручку. Про москвичей всякое говорят, не любят их в провинции. Но они, то есть мы, именно такие, хорошие. Ну занятые, конечно, все бежим-бежим, но это потому, что у нас жены, дети и пробки».

В Москве Галина помнит и гулявшего во дворе Шостаковича, и тогда не ежегодные парады Победы, и похороны Сталина: «А у моей одноклассницы родители дома шептались еще в 1952 году, что Сталин плохой, и скоро его убьют, и будет Хрущев. Мы гуляли и об этом секретничали. И когда он умер, нас выстроили в школе в шеренгу и приказали: “Плачьте!” Я не смогла. А одна девочка, у которой в семье было много репрессированных, сказала: “Я плакать не стану — он плохой». Что там творилось после ее слов!» Но главное, что вспоминает Галина Беркенгейм, это сам дух улицы Горького, где тогда «было в два раза больше гуляющих, чем сегодня, ведь все ехали на этот московский Бродвей, там, как у Гоголя на Невском проспекте, можно было встретить кого угодно и во всякое время». В остальном Москва была в те годы тихая и очень зеленая: «Деревья росли не в гранитных кадках, а в земле. Теперь Москва не такая уютная, зато очень эффектная!»

Галина окончила режиссерский факультет Щуки и после 30 лет проработала на телевидении. Она придумывала, организовывала, снимала и вела из-за пульта в том числе шоу «Дочки-матери» с Леонидом Якубовичем и Михаилом Задорновым и телевизионный конкурс таксистов: «В 1970–1980-х это была почти элитная профессия. Как они знали Москву! Каждый переулок — безо всяких навигаторов! И умели быстро поменять колесо. А один из наших галантных таксистов как-то спас меня от маньяка! Москва — жестокий город. Он может не слышать своих жителей и ничего не помнить… — вздыхает Галина, но добавляет: — Но здесь можно бороться за улучшения. И побеждать. Я 20 лет боролась за свою лестницу». Речь идет об улице Красных Зорь в Кунцево. В свое время строители улицу сделали, а про лестницу, ведущую к железнодорожной платформе, забыли. Приходилось или в обход идти, или карабкаться по валу, по грязи, если дело было, скажем, в дождливом октябре. В 1990 году, усадив в одной телепередаче рядом глав Одинцовского и Кунцевского районов, Галина Беркенгейм смогла сдвинуть дело с мертвой точки, и лестница появилась.

«Если бы нельзя больше было поехать в мою Москву, было бы ужасно грустно. Но вдруг разрешат мне хоть на один денек… — мечтает сейчас Галина. — Я бы просто прошлась по своим адресам. В Кунцево бы съездила, и на Тверскую, и на Пречистенку. Знаете, когда я закрываю глаза, думая о Москве, я именно эту улицу вижу. Улицу моего детства, юности и первой любви».


Сергей Невский
Москва—Берлин
Композитор Сергей Невский уезжал из Москвы дважды — в 1992-м и 2016-м. И ту, еще совсем советскую, и другую, путинскую, Москву он вспоминает, ничего не идеализируя. Сергей рос в 1980-х у метро «Войковская», где тогда был обычный спальный район с центром силы в виде машиностроительного завода «Авангард» и никто не помышлял о дворце потребительской культуры «Метрополис».

«Я учился в знаменитой Мерзляковке рядом с Никитскими Воротами, — вспоминает Сергей. — Ехал по зеленой ветке до “Горьковской” (теперь это “Тверская”), выходил на Пушкинской площади, где в конце 1980-х шли постоянные митинги, покупал свежий журнал “Родник”. Он издавался в Риге (то есть в нашей, советской Европе), он привлекал меня поп-артовскими дизайнерскими обложками и рассказывал обо всем, что волновало молодежь. По Тверскому бульвару было приятно гулять, пешеходов было в два раза меньше, чем теперь, а машин, может, и в пять раз. Но все же Москва была темна и неухоженна, в ней не было ночной жизни и особенных развлечений. Ну московские кухни или переделкинские дачи разве что, если позовут.

Тогда в кафе, где теперь расположился мавзолей ресторанной культуры эпохи Юрия Лужкова “Палаццо Дукале”, давали сочень (нечто среднее между блином и омлетом) за рубль. Оладьи за 37 копеек и пельмени для самых отчаянных готовили в заведениях справа от Консерватории. Правда, пельменную больше любили рисковые духовики.

Это было начало 1990-х, когда активно переименовывали улицы. Жаль, что все было так быстро и брутально, и в основном внутри Садового. Жаль, что проспект Андропова есть, а улицы Герцена нет, а ведь он ее заслужил. Помню, как сокрушался заведующий музыкальной частью МХТ Василий Михайлович Немирович-Данченко, внук режиссера, что улице Немировича-Данченко, на которой он и жил, возвращают старое название — Глинищевский переулок».

Сергей уехал в 1992 году в Берлин — город, который только что объединился и которому предстояло, как и Москве, обрести свою новую идентичность. Молодой человек, уехавший на Запад в эпоху перемен, в период собственных больших надежд, не особенно скучал по дому, тем более что проржавевший железный занавес сдали на металлолом и чуть ли не впервые можно было свободно летать куда угодно. Невский регулярно прилетал в Москву и запомнил особый дух города 1990-х, во многом по вечеринкам, куда попадал по маминому блату — Татьяна Невская работала культурным обозревателем на «Эхе Москвы». Это было время и пышное, и бедное одновременно. Мир открывал для себя Москву — запретный прежде город — и потому здесь были возможны любые шоу. Вроде того, на которое Сергей попал в апреле 1998 года, когда случайно оказался в отеле «Метрополь» на афтепати выставки фотографа Уильяма Кляйна. Она совпала с празднованием 70-летия классика. Запомнились хозяйка вечера Ольга Свиблова, извинявшаяся за скудный стол, пока за ее спиной «випам» носили камчатских крабов, хор монахинь из какого-то монастыря и ныне покойный мастер перевоплощений Влад Мамышев-Монро в платье и тяжелом гриме. Это была фантасмагория Москвы 1990-х. Такое не потерять и не забыть, как не забыть сцену в кафе у Консерватории, где за одним столом друзья Сергея студенты провожали кого-то на ПМЖ в Канаду, а за соседним столом пировали бандиты. Бандиты хотели приватности, поэтому воздвигали вокруг своего стола шумовой занавес — врубали на магнитофоне Баховский хорал в обработке The Modern Jazz Quartet. Просто сцена из Балабанова!

Другая Москва началась для Сергея в 2006 году, когда он стал постоянно бывать в городе как востребованный композитор, участвуя в проектах МХТ им. Чехова, Центра им. Мейерхольда, постановках Серебренникова и Юхананова, в проектах «Территория» и «Платформа», поставил свою оперу «Франциск» в Большом театре и получил за нее «Золотую маску».

В 2016 году Невский снова уехал и снова в Берлин, который за прошедшую четверть века тоже прошел немалый путь, освобождаясь от коммунистического наследия. Почему уехал? Сергей говорит: «Стали забывать в Европе. Надо было возобновлять карьеру». И добавляет: «Стало трудно смотреть на веселящуюся Москву на фоне всего, что произошло с моими друзьями и коллегами. Изменилась ситуация в культуре, и это невозможно игнорировать. А вообще Москва, конечно, похорошела за последние годы. Транспорт преобразился, город стал связаннее, доступнее». Вот только жаль Невскому троллейбусов. Это был штрих к портрету города, «важная часть его идентичности». Транспорт же подчеркивает и вечное московское расслоение, которого нет в Берлине: «В метро едешь — чем ближе к окраине, тем чернее одежда горожан. Вообще это довольно мрачная, агрессивная среда. А на такси поедешь — так вроде и ничего. Живет Москва. Город, бывший сонным в 1980-х, пробудился и никогда не спит. А горожане привыкли к праздникам за эти 30 лет».

Невский смеется, рассказывая, как «забавные москвичи приезжали все эти годы в Берлин на новогодние каникулы и с горящими глазами шарахались по пустому неподсвеченному городу с закрытыми кафе и магазинами в поисках клубов, кокаина и прочих развлечений». Что ж, все это пока есть в Москве. А что будет дальше? Кто знает. Но, видимо, что-то будет, ведь современный москвич, на взгляд Сергея, «научился быстро реагировать на любые перемены и адаптироваться к чему угодно».


Игорь Кузьмин
Москва—Базель
Менеджер крупной фармацевтической компании Игорь Кузьмин уехал из Москвы 30 мая 2019 года. Уехал на повышение, в головной офис — логичное развитие карьеры. И хотя той, первой компании Игорь уже изменил, он решил остаться в Базеле. Он единственный герой этой статьи, который не родился в Москве. Игорь петербуржец, прожил в Москве 12 лет. Для многих Москва — логичная следующая остановка для амбициозного человека из провинции. Для многих она же и последняя. «И это вариант! — говорит Игорь. — Есть окуклившиеся в Москве, у них дети, ипотека, ночной клуб раз в месяц, выпивка с коллегами по пятницам. А мне надо все время куда-то еще, мне вечно мало».

Одной из причин отъезда Игорь называет «исчезновение свободы 2007–2012 годов». Да и материальная сторона играет свою роль: «Я просто сравниваю свою первую приличную московскую зарплату с последней. Да, все вроде хорошо, успех, но в переводе на евро выходит, что за 12 лет упорного труда и карьерного роста я стал получать лишь на 20% больше. А я знаю тех, кто в евро остался на том же месте».

«Приехавшие больше москвичи, чем родившиеся здесь, — повторяет Игорь Кузьмин известную мысль. — Москва дает шанс каждому россиянину стать своим. В Бутырском районе, где я долго жил, я чувствую себя как дома. В Базеле мне это пока не удалось и вряд ли удастся. Например, в Швейцарии очень сложно получить приглашение на семейный обед. Но ничего, там тоже много приезжих. Кстати, в Швейцарии я стал свидетелем разборок в магазине русских продуктов. Да, я туда езжу, а иначе из чего оливье готовить? Разборки устроила одна бывшая москвичка, которой понадобился зефир с клюквой, новинка. Она кричала на продавца, что в Цюрихе уже вовсю его продают, а в Базель все еще не завезли. Как так?»

«Что бы я сделал, если бы смог сейчас приехать на один день в Москву? — отвечает Игорь на мой вопрос. — Я бы поехал в “Депо” поесть. В Швейцарии ужасно кормят — им такое место и не снилось. Сходил бы в старую Третьяковку. Прошелся бы от Павелецкой до Кремля — в первый год московской жизни это был мой любимый маршрут. На лекцию сходил бы. Вот это очень московское — быстро брать знания, учиться. Но не курс в универе проходить, а заскочить вечером на “Флакон” в киноклуб, послушать о старом фильме, посмотреть его с субтитрами, потом с жаром обсудить. Ну и в ночи поехал бы на Патрики выпить — я так люблю эту смесь Европы и Византии, Москву образца 2019 года, года моего отъезда».


Анна Соколова
Москва—Париж
Художница Анна Соколова, уже пять с половиной лет живущая с мужем и детьми в довольно буржуазной квартире возле Люксембургского сада, категорически не согласна со словом «эмиграция»: «Это что-то наше, советское. Ну какая эмиграция? В Париже живет огромное количество американцев, англичан, итальянцев, и никому в голову не приходит называть их эмигрантами. Например, есть семья нашего друга Кайла Иствуда, прекрасного джазового музыканта, сына Клинта Иствуда. Кайл уже 15 лет живет в Париже, играет здесь в джазовых клубах. Иногда навещает семью в Калифорнии. Не думаю, что за семейными ужинами в городе Кармел-Бай-Зе-Си отец с тоской в голосе говорит ему, что родина бывает только одна и он, Кайл, пригодится только там, где родился. Вот так и мы: живем там, где нравится, а не там, где “надо”».

Внучка знаменитого художника Николая Соколова (тот самый Никс из аббревиатуры КуКрыНиксы), Анна родилась на Малой Грузинской в доме, где жили Высоцкий, Митта, Михалков, Райкин, а в подвале устраивались полулегальные выставки советского авангарда 1970-х. Костел напротив (ныне кафедральный католический собор) был в крайне запущенном состоянии. Аня, росшая бойкой девочкой, играла в обугленном, будто оплавившемся неоготическом здании с одноклассниками и бегала на Тишинский рынок, где можно было за 25 рублей купить кузнецовский сервиз у какой-нибудь бабушки «из бывших». И не просто купить, а выведать долгую, порой жуткую историю фарфоровых чашек с монограммами.

«Думаю, в любую эпоху есть меньшинство, живо интересующееся происходящим, как сегодня, те 3–5% россиян, которые смотрят дальше собственного носа и, имея загранпаспорт и материальные возможности, ездят не в Турцию или Египет, а в Париж и Рим», — говорит Анна.

В этой, своей Москве, где все знали друг друга с детства, жили удивительные люди, чьей особенностью Анна называет «неистребимую любовь к жизни». Пример тому отец мужа Анны, Феликс Абрамович Розенталь, друг Рождественских и Горбачевых, который много лет работал в советском бюро журнала Time, вместе с друзьями перевел на русский роман Хемингуэя «Праздник, который всегда с тобой», основал фестиваль американского кино AmFest и сегодня, на десятом десятке, демонстрирует завидное жизнелюбие.

В Париже, как известно, тоже есть свое особое общество. Анна называет его куда более снобским. Ключи к этим дверям и правда подобрать непросто. Даже замуж выйти недостаточно. Вернее, тем более недостаточно. Возможно, именно опыт принадлежности к особой интеллектуальной и социальной среде в Москве пригодился Анне и Даниилу в Париже. Несколько лет назад Анна договорилась с дирекцией оранжереи Люксембургского сада, которая находится в ведении сената Франции, и организовала несколько выставок московских художников. «Сегодня, — говорит она, — русское искусство очень провинциально, но у многих моих друзей, учившихся в 1980–1990-х в Москве, есть школа, есть мастерство, с чем у французов, скажем, не так хорошо».

Однажды на выставку в оранжерею пришла пожилая элегантная женщина («с породой», как определила Анна), осмотрела картины, несколько приобрела и подошла к родителям Анны: «И вот я смотрю, как мама и папа, которые ни слова по-французски, с удовольствием общаются с этой дамой, находят какие-то общие темы… Оказалось, что это внучка Клода Моне. Теперь она наша соседка и хорошая знакомая».

Францию Анна любила с детства, позже в парижском роддоме появились на свет все три ее дочери. Но только в 2008-м в семье возникла идея пожить в Париже. Но не рвать, конечно, с родным городом. «Быть русским, быть москвичом — это здесь не стыдно, — говорит Анна. — Негативный флер остался в 1990-х. Наоборот, это сообщает нашему дому дополнительное очарование».

Парижская квартира Анны и Даниила украшена видами Москвы. В основном это картины Владимира Николаевича, отца Анны: виды ГМИИ им. Пушкина из окна его мастерской. Но есть и работы самой Анны. Например, картина 2016 года «Окно в детство» — букет пионов на подоконнике, за которым виден тот самый костел на Малой Грузинской.

«Что я вижу, когда, закрыв глаза, думаю о Москве? — переспрашивает меня Анна. — Вижу, как я иду по Гоголевскому бульвару. В сторону дома».

https://moskvichmag.ru/lyudi/sovremennye-emigranty-i-ne-dumayut-rvat-svyazi-s-moskvoj/
Tags: мнения, новости, патриотизм
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments